В России любой юмор, не совпадающий с линией власти, постепенно вытесняется из публичного пространства — вместе с сатирой, иронией и возможностью смеяться над государством. О том, что приходит ему на смену, почему исчез политический анекдот и где сегодня существует российский юмор, мы поговорили с политологом Станиславом Белковским.
— В России за последние годы юмор, направленный против государства и власти, практически вытеснен? Или какие-то формы всё ещё остаются?
— Тоталитарное государство — в принципе плохое пространство для свободы слова. Юмор и сатира здесь не отличаются от других жанров: нельзя говорить ничего, что противоречит базовой линии партии. За этим следят все — от чиновников до патриарха Кирилла, который точно знает, по какому критерию определяются «изменники Родины»: это те, кто не солидарен с общенациональным консенсусом Владимира Путина.
В такой ситуации в сфере сатиры и юмора просто не остаётся пространства. Выдавливание юмористов и сатириков происходит само собой — не потому, что им прямо указывают на дверь, а потому что исчезают условия для свободного самовыражения. То же самое происходит и с художниками в других областях.
При этом юмор не исчезает полностью, а перекачивается в лояльный, околокремлёвский формат. Его носителями становятся не только профессиональные комики и стендаперы — вроде Comedy Club, недавно показавшего, на мой взгляд, удручающую пародию на телеканал «Дождь», — но и люди, близкие к власти. Особенно удручающе это выглядит потому, что объектом насмешек там становятся финансовые трудности россиян, живущих в эмиграции. Для комиков, получающих большие деньги от околокремлёвских продюсерских компаний, это может казаться забавным. Для большинства населения страны — нет.
Главная задача такого юмора — обслуживать патрона. Даже при советской власти ситуация была иной. Существовало официальное пространство разрешённой сатиры, индикатором которого была программа «Вокруг смеха» с Александром Ивановым. По её содержанию всегда было понятно, оттепель сейчас или закручивание гаек. Появляется Жванецкий — значит, оттепель. Исчезает — значит, давление усиливается.
Сегодня же юмористами и стендаперами становятся сами чиновники и люди, приближённые ко двору. Возникает особый жанр — придворный юмор. Одним из его классиков стал Кирилл Дмитриев, который, комментируя заявление бельгийского премьер-министра о «счастливом вассале», ввёл понятие «счастливый раб».
«Счастливый раб» — это и есть придворный стендапер: он смеётся над тем, над чем нужно смеяться начальству. Критерий успеха здесь один — насколько громко и демонстративно ты смеёшься.
Эта философия давно присутствует у современных придворных художников, от Константина Богомолова до Николая Цискаридзе, но сейчас оформляется целая корпорация «счастливых рабов», которая и будет транслировать официальный юмор. Грань между стендапом и политическим высказыванием здесь становится крайне тонкой.
Особенно заметно это на примере Дональда Трампа — классика метаиронии. Метаирония — это момент, когда аудитория не понимает, говоришь ты всерьёз или нет, а потом этого не понимаешь уже и ты сам. Трамп задал здесь очень высокую планку, и многие в России внимательно смотрят ему в рот. Этот стиль унижения любых ценностей, от которых путинская Россия формально открещивалась, становится не только смысловой, но и эстетической основой для развития придворного юмора и сатиры.
— Соцсети стали пространством нового «языка» — метаиронии, где люди пытаются безопасно сублимировать потребность в юморе?
— Это смещается не в России как в географическом пространстве, а в виртуальной среде. Мы часто просто не знаем, где физически находится автор того или иного высказывания в соцсетях — и это не принципиально.
При этом я бы не стал смешивать метаиронию с эзоповым языком. Эзопов язык — это многотысячелетняя традиция иносказания, где подразумевается, что юмористическое или сатирическое высказывание в основе своей серьёзно и говорит о серьёзных вещах. В метаиронии же эта грань размыта радикально — по принципу квантовой механики. Ты не можешь точно определить, говорится ли это всерьёз или нет.
Для этого, как и в квантовой физике, нужен наблюдатель. Наблюдатель может для себя решить, серьёзно это или нет, но сам носитель такого высказывания зачастую уже не способен провести эту границу. Более того, я бы даже не называл метаиронию ни юмором, ни сатирой — это отдельный жанр.
В условиях современного тоталитаризма юмор и сатира в России будут деградировать и дальше. В том числе потому, что это рыночный тоталитаризм, в отличие от советского. Тот рынок, который сегодня формирует запрос на юмор, — это уровень корпоратива организованной преступной группировки середины 1990-х годов. Именно этот уровень и будет задавать состояние юмора и сатиры, пока политическая ситуация качественно не изменится.
При этом юмор, ирония и смех всегда выполняют защитную функцию — как способ переживания бедствий окружающего мира. Но это происходит не в пространстве государства, а в совокупности частных пространств. Люди веселят самих себя, чтобы им было не так страшно.
В государстве же функцию коллективной психотерапии всерьёз выполняет сам вождь — Владимир Путин. Но это нельзя отнести к юмору или сатире, хотя иногда это можно воспринимать как метаиронию. Особенно учитывая, что Путин часто недостаточно информирован о реальном положении дел, и многие его высказывания, звучащие изнутри его информационного пузыря, воспринимаются как сатирические или иронические, даже если таковыми не задумывались.
Человечество, разумеется, будет смеяться, пока оно существует. Смех — важный терапевтический инструмент. Но в тоталитарном государстве он уходит туда, куда государство не может полностью проникнуть. И парадоксальным образом современные технологии позволяют этому смеху проникать глубже, чем во времена советской власти.
Просто «поболтать на кухне» сегодня сложнее — потому что сама кухня стала куда более наблюдаемым пространством, чем раньше.
— Нынешние формы «обшучивания» власти тоже работают как десакрализация — так же, как в позднем СССР политический анекдот разрушал сакральность власти?
— Вы очень точно вспомнили именно систему политического анекдота — о ней действительно нельзя забывать. При советской власти это был мощнейший канал народной сатиры. Авторство этих анекдотов, как правило, отсутствовало, и именно эта бессубъектность делала их особенно сильными: они выражали не индивидуальное мнение, а коллективную точку зрения.
Политический анекдот — классическое бессубъектное высказывание. Как фраза «мойте руки перед едой»: она не нуждается в авторе. Так же работал и советский анекдот.
В современной путинской России политический анекдот существует, но он не приживается и не развивается. И это, кстати, показывает качественную разницу между советским и нынешним тоталитаризмом. Советский тоталитаризм был коллективистским. В нём сохранялась романтическая идея совместного движения, ощущение, что даже плохая власть — это всё равно «наша» власть, которую можно и нужно менять. В том числе — через сатиру и юмор.
Современная Россия предельно атомизирована. Здесь каждый играет сам за себя. Нет коллективного усилия и даже коллективной мысли. Власть отчуждена от человека так же, как люди отчуждены друг от друга.
Поэтому нынешняя власть не столько сакрализована, сколько воспринимается как неизменная. Путин — «вечный». А раз он вечный, то нет смысла эмоционально реагировать на его присутствие или отсутствие. Нужно лишь соотносить своё поведение с требованиями режима, чтобы не пострадать, и пытаться жить в пространстве, максимально от него независимом.
Те, кому это удаётся, в каком-то смысле свободны — как были свободны и отдельные люди в позднем СССР. Но юмор, чтобы по-настоящему работать как инструмент десакрализации, должен опираться на внутренний оптимизм и бессознательную надежду на перемены. В советском обществе такая надежда существовала — в силу самой логики системы и того, чему людей учили с детства.
В современной России этой надежды нет. Во-первых, правящая элита не даёт для неё никаких оснований. Во-вторых, сами перемены — это главный кошмар для Владимира Путина. Его ключевая задача — остановить время и не допустить будущего, в котором возможна его смерть. А если нет Путина — нет и России.
Именно поэтому нынешние условия менее благоприятны для расцвета анекдотического, «кухонного» юмора, чем в позднесоветское время. Хотя, возможно, я просто идеализирую собственное детство — это свойственно человеческому сознанию.
— Если юмор не даёт надежды и не работает на десакрализацию власти, то какова его задача сегодня?
— Юмор, на мой взгляд, — это способ диктовать политическую повестку для тех, кто к ней чувствителен. Потому что в последние годы сама политическая повестка почти полностью состояла из страшилок, пугалок, постоянной тревожности и депрессии: «завтра станет ещё хуже».
И, возможно, завтра действительно станет хуже. Но это не повод рыдать и окончательно себя угнетать. Это скорее повод внутренне встать с колен — и здесь сатира и юмор оказываются очень уместны. За пределами тоталитарного пространства они вполне могут расцвести как замена бесконечной политической и околополитической аналитике — как способ подготовить воспалённое сознание современного российского человека к восприятию реальности в чуть менее чёрных тонах, чем она того заслуживает.
— Можно ли тогда сказать, что главная школа российского юмора сегодня — не в России, а в эмиграции, в некой «мета-России»?
— Юмор и сатира — это не просто отрасль, это состояние души. И, конечно, они будут развиваться в мета-России. Но мета-Россия — это не обязательно «за пределами России» географически. Это пространство вне официальной России, вне кремлёвского дискурса.
Люди могут находиться и внутри страны. Главное — чтобы они не коммуницировали с властью по вертикали, не пытались встроиться в эту систему и получить предоставляемые ею возможности на любом уровне. Всё свободное и творчески значимое рождается за пределами контакта с тоталитарным государством.
Сатира и юмор здесь не исключение, а, скорее, одни из лидеров этого процесса. Потому что они способны заменить серьёзность там, где сама серьёзность начинает буквально убивать.