Военная кампания США и Израиля, начавшаяся с убийства лидера Ирана Хаменеи, но затянувшаяся намного дольше прошлогодней («12-дневной войны»), заставляет Кремль корректировать свою стратегию и тактику. О том, что изменится в российской политике с учетом опыта иранской войны — и как это повлияет на войну с Украиной и Западом, в интервью с «МО» рассказал политолог Александр МОРОЗОВ.
— Можно ли сказать, что Москва находится под сильным впечатлением от того, что происходит в Иране?
Война на Ближнем Востоке, конечно, является очень масштабным историческим событием, и она очень сильно меняет картину абсолютно для всех глобальных игроков, и для всех конструкций международных отношений. Она в этом отношении сопоставима, может быть, по своему значению с последствиями атаки [Аль-Каиды] на Манхэттен [11 сентября 2001 года], которая привела к очень глубоким и масштабным изменениям в мировой политике, поскольку потребовала ответа. Такая война такого масштаба определяет международные отношения на 10-20 лет.
— Что это означает для войны Москвы с Украиной?
Эта война на Ближнем Востоке началась в момент, когда по итогам четырехлетней войны Кремль оказался в ситуации так называемой стратегической дилеммы, есть такое выражение в анализе международных отношений. То есть возможный ее результат стал абсолютно неочевиден и возникает следующая дилемма: либо прекращать эту войну, либо менять ее формат и переходить к войне, которая приведет к результату. По итогам 2025 года видно, что конструкция остановки войны не сформировалась. И в этот самый момент началась война на Ближнем Востоке, которая показывает Кремлю несколько важных вещей.
Путин должен будет принять решение, перейдет ли он к следующему этапу войны против Украины, который заключается в том, чтобы использовать полное превосходство в воздухе, которое он видит сейчас на Ближнем Востоке. Перейти к прямому уничтожению руководителей украинского государства и к разрушению, учитывая превосходство в воздухе, масштабному разрушению инфраструктуры, более масштабному, чем было.
— А разве есть на это ресурсы?
Об этом часто спрашивают. Но дело в том, что если принять решение о подготовке к этому, то и ресурсы будут. В ближневосточной войне есть, скажем так, привлекательные для Путина аспекты, он на них смотрит с большим интересом. Потому что если уничтожить Зеленского, то открывается путь и к выборам в Украине, ситуация гораздо быстрее приблизится к тому результату, который хотят Путин и Кремль.
Многие говорят, что Кремль может вести бесконечную войну против Украины — может вести ее с пониженной интенсивностью 10 лет. Но нет, как раз 2025 год и четырехлетие войны показало, что конструкция окончания войны становится существенной для Кремля. То есть, фиксация победы является существенной. Путин видит, насколько важной является фиксация победы в Иране.
— А разве его не страшит ситуация единовременного уничтожения всей правящей верхушки большого государства?
Я думаю что здесь следует сейчас ориентироваться не на страхи, которые испытывает Путин или люди в его окружении. А все-таки на то, что, видя происходящее на Ближнем Востоке, первое, что будет делать Путин и его люди — это обдумывать протоколы сопротивления по иранской модели. То есть протоколы сопротивления, при которых руководство может быть уничтожено, а при этом сопротивление должно продолжаться.
И это один из главных выводов, который, на мой взгляд, сейчас будут анализировать и российский Генштаб и Совет Безопасности. То есть война на Ближнем Востоке для Кремля на 1926-30-е годы, на ближайшую пятилетку, ставит перед Кремлем три задачи. Первая. По-новому сформулировать то, каким образом действовать при сценарии, подобном иранской войне — войне, при которой требуется сопротивление в условиях децентрализации. Это то, что демонстрирует сейчас Иран.
Второе. Надо быстрее, гораздо быстрее наращивать «народную» дроновую программу. Чем и занимается сейчас Кремль. Потому что он видит: использование дронов в условиях сопротивления превосходящему противнику чрезвычайно эффективно.
И третий важный момент, который Путин извлекает из войны на Ближнем Востоке. Он ясно видит следующее: даже если убить все высшее руководство, такого типа режим будет продолжать сопротивляться. И именно поэтому, собственно, исход войны на Ближнем Востоке является чрезвычайно важным для Кремля.
— А какие могут быть сделаны выводы в зависимости от ее исхода?
Если эта война закончится действительно народным восстанием в Иране и сменой политического режима, то это одно. А если эта война закончится тем, что будут достигнуты некоторые большие, очень существенные, но все же тактические результаты, связанные с разрушением военной инфраструктуры или сменой поколений руководителей, то это для Путина повод повысить ставки.
Тогда он увидит, что нынешняя политическая модель сохранится при любой степени интенсивности войны с превосходящим противником. Превосходящим противником для России является только НАТО. И я думаю, что сейчас в результате войны на Ближнем Востоке Кремль по-новому увидит для себя свои возможности в войне с НАТО.
У меня сейчас есть глубокое убеждение, что Путин, пропустив в 2025 году всю эту трамповскую волынку с примирением, перемирием, он сделал реальный выбор. И этот выбор не в пользу войны низкой интенсивности и не в пользу окончания войны, это выбор в пользу дальнейшего вызова, который будет бросаться странам НАТО.
И вся силовая корпорация в России, которая навешала себе орденов и медалей за участие в бойне в Украине, она после войны на Ближнем Востоке скажет: теперь мы готовимся к тому, что НАТО на нас нападет. В течение десяти лет в России это будет висеть в воздухе. Угроза нападения со стороны НАТО.
А ответ на эту угрозу – это мы. Мы являемся центром российского общества. Это будет очень тяжелая ситуация, она будет вести к дальнейшей экономической деформации, это понятно. И к массе новых дальнейших ограничений, цензуры, контроля, и против этой силовой корпорации невозможно будет ничего сделать.
— Уже идущие ограничения интернета и мобильной связи — могут ли быть связаны тем, что такие приготовления уже идут?
В Кремле хорошо видят, что, во-первых, украинцы совершают рывок военно-технологический. Плюс к этому в Москве читают последние документы Пентагона, а там пересмотрена вся программа финансирования этой «дроновой войны» и использования ИИ. И Кремль активно готовится к войне нового поколения, считая, что она для самого Кремля неизбежна в горизонте ближайших пяти лет.
Мы видим эти масштабные приготовления. Именно поэтому Песков на вопрос об отключении мобильного интернета отвечает, что это вопрос безопасности — мы прокачиваем новые меры безопасности на случай гораздо более масштабной чрезвычайной ситуации. Сегодня в России де-факто нет режима ЧС, за исключением приграничных регионов. Но Кремль готовится к тому, что война может охватить всю территорию, и об этом Шойгу открыто сказал на Урале. Урал тоже перестает быть безопасной территорий.
— А как эти приготовления связаны с тем, что Кремль видит на иранском театре военных действий?
Война на Ближнем Востоке показала, что необходимо уходить под землю. Русские тоже переводят предприятия ВНИЗ, строят подземные заводы. Чем глубже вы зароетесь, тем больше вероятность сохранить и свою ядерную программу, и свои военные производства. Да, по ним нанесут удар, но мы их откопаем, это вопрос нескольких недель, они будут сохранены, за счет глубокого залегания.
Они строят новую систему сохранения военного руководства и новую систему контроля за всеми сетями и проникновением в сети. И, конечно, готовятся к тому, чтобы вторгаться в чужие сети, поскольку это стало основным элементом современной войны.
— А какое впечатление иранская война произведет на миролюбиво настроенную часть российского общества? Разве гибель Хаменеи и всех лидеров страны не дает надежду? Не демонстрирует уязвимость такой модели управления страной?
И для этой части общества очень важен исход войны на Ближнем Востоке. Потому что если это закончится тем, что сохранится режим и вся его силовая составляющая, то в России так и будут на это смотреть. Собственно говоря, все на это так и смотрят: вот у них там КСИР, а у нас тут гигантский симбиоз Росгвардии, Следственного комитета, ФСО, ФСБ, каких-то дополнительных еще подразделений силовых. Все они являются одним большим, пронизывающим все государство силовым аппаратом. И если это неразрушимо на примере Ирана, то тогда, конечно, и российские элиты, и окружение Путина, и население, и продвинутые группы в больших городах, которые там продолжают организовывать разного рода прогрессивные фестивали современного искусства — все они будут хорошо понимать, что нет, модель останется той же самой. То есть ничего не сделаешь, остается только одна перспектива историческая, что Путин действительно умрет через 10 лет и власть перейдет как бы к другому Путину с маленькой буквы.
Вот каким будет вывод из войны на Ближнем Востоке для российского общества при таком сценарии. Получится, что государство, как оно построено в Иране, может, как выясняется, успешно противостоять даже альянсу Соединенных Штатов и Израиля. Надо сказать, что это фантастический альянс, которого, собственно, не было в таком виде в политической истории, военной истории до сегодняшнего дня. Его трудно с чем-то сравнить по возможностям и степени подготовки, если иметь в виду военные действия, военное планирование и так далее.
И если режим в Иране при всем этом устоит — появляются колоссальные совершенно аргументы против гражданского общества в России. Это повлияет на повышение, окончательное закрепление статуса всей этой силовой корпорации российской. Потому что, кто, собственно, является основой всего суверенитета, с точки зрения этой путинской модели? Только вот этот КСИР.
— А какие выводы из ближневосточной кампании может сделать Европа? И почему она не хочет присоединяться к действиям Трампа?
Главный дефицит сегодняшнего дня заключен в отсутствии концепции окончания войны, т.е. окончания не в смысле того, кто должен подписать акт капитуляции, а окончания как нового предложения по региональной или международной безопасности. И в этом, собственно говоря, и радикальная неудача всех переговоров о прекращении огня у Дональда Трампа с Путиным.
Потому что если бы Трамп выступал в качестве некоторого, так сказать, политического философа будущего мира и мироустройства, к этому можно было бы легко присоединиться всем, кто хотел бы войти в 21 век. Такая же история и с Ближним Востоком. Да, раздается много критики в адрес позиции стран Евросоюза [неучастия в этой войне]. При этом смысл такой позиции сводится к следующему. Альянс США и Израиля проявил инициативу очень большую, при этом очевидно, что этот альянс не приглашал остальные страны крупные к решению проблемы Ирана, он взял ее на себя. При определенных обстоятельствах многие страны могут примкнуть к этому американо-израильскому альянсу, но для этого должно быть сформулировано, а что дальше должно быть построено в международном отношении, в чем здесь смысл. Никто не хочет присоединяться просто к насилию, вот и все.