Аббас Галлямов*
Мне уже несколько раз доводилось высказывать мысль о том, что подавленный протест на время деморализует недовольных и укрепляет позиции властей. У первых создаётся убеждение, что «плетью обуха не перешибёшь», в то время как вторые, наоборот, чувствуют себя на коне.
Эту мысль надо детализировать, уточнив, что она верна не только для общества в целом, но и — в первую очередь — для конкретных социальных групп. Если протест был интеллигентским, а основные группы населения в нём не участвовали, то ощущение слабости после его поражения возникнет лишь у первых, но не у вторых. Появись повод, вторые выйдут на улицу сразу после разгона первых.
В Иране в 2016-2022 годах массовые протесты происходили ежегодно. Каждый год их подавляли всё более и более жестоко, но иранцы вновь и вновь выходили на улицы. Думаю, что эта неутомимость была связана с тем, что протест шёл вширь и вглубь — из столиц и из среды премиальных социальных групп — в глубинку, в простой народ. Деморализованные вчерашним поражением могли остаться дома, но их место занимали новые — прежде не протестовавшие — граждане. Зато после того, как к оппозиционным выступлениям присоединились почти все общественные группы — а случилось это в связи с событиями, вызванными убийством Махсы Амини, — протест, будучи подавленным, захлебнулся. Ощущение бессилия в Иране возобладало повсеместно — в следующий раз народ вышел на улицу только через 3 года. Примерно то же самое случилось в Беларуси после подавления восстания 2020 года.
Как долго длится паралич? Сказать трудно, всё зависит от специфики момента — от степени интенсивности политической повестки; от того, какая проблематика — внешняя или внутренняя доминирует, — но вот вам конкретный пример: после поражения Московского декабрьского восстания революция 1905-1907 годов пошла на спад. Если в год её начала в стране бастовало до 2 млн рабочих; то в 1906-м протестующих было около миллиона; в 1907-м « чуть более 700 тысяч; далее — на протяжении трёх лет — их количество не превышало 300 - 400 тысяч в год. А вот начиная с 1911-го начался новый подъём — сначала 500 тысяч; в 1912-м — уже под миллион; в 1913-м — 1,2 миллиона, в 1914-м — 1,5. Схожую динамику в то время демонстрируют и цифры участников протестных выступлений на селе.
Время лечит любую травму, в том числе и травму, связанную с поражением. То есть, время работает НА РЕВОЛЮЦИЮ. А время — это такая вещь, остановить которую не может ни один диктатор - даже самый сильный.
«Революция идёт вперед тем, что создает сплоченную и крепкую контрреволюцию, т. е. заставляет врага прибегать к все более крайним средствам защиты и вырабатывает таким образом всё более могучие средства нападения», — сказал как-то Ленин. Режим, который построил Ильич, оказался абсолютно бесчеловечным, но это не отменяет того факта, что как революционер он был высокоэффективен и у него есть, чему поучиться. Одна из этих вещей — исторический оптимизм. Терпя поражение за поражением, Ленин не терял уверенности в конечной победе и таки победил.
Подводя итоги своей деятельности, один из самых неутомимых лидеров сионистского движения Жаботинский так и написал: «В общественной жизни, особенно в борьбе за идею, начатое дело растёт именно провалами. Как-то так выходит, что каждое поражение потом оказывается шагом к победе».
***
Применительно к современной России можно сказать следующее. Исторически протест у нас концентрировался в мегаполисах — в среде людей образованных и неплохо зарабатывающих — тех самых, кого Сурков в минуту прозрения во время Болотной назвал «лучшей частью нашего общества, самой активной, самой умной, самой продуктивной». Менее статусные группы, проживающие в глубинке, традиционно были настроены гораздо более лояльно.
Репрессии последних лет сильно изменили расклад. Теперь к выражению недовольства склонны более бедные, а не более богатые. Одна из причин — падение уровня жизни. В соответствии с логикой «пролетариям нечего терять кроме своих цепей» окончательно обнищавшие слои граждан впадают в негатив.
Ещё один фактор связан с резко возросшим уровнем репрессивности государства.
У вчера ещё фрондировавшего жителя мегаполиса возникло ощущение: «Ну чего, допрыгался? Сейчас на Колыму поедешь». Этот человек знает свой «грешок» и тщательно маскируется, выдавая и социологам, и начальству варианты ответов, которые, как он знает, их устроят. А вот вчера ещё лояльному жителю глубинки репрессии особого страха не добавили. У него нет ощущения, что они направлены против него. «Я-то тут при чём? Я ж не белоленточник какой. Я всю дорогу за Путина голосовал».
Не то что бы этот гражданин какой-то герой. Нет, некоторый традиционно характерный для него уровень страха перед начальством у него есть, просто сейчас он не сильно вырос. А вот градус раздражения пошёл вверх. У вчерашнего лоялиста есть ощущение, что власти его обманули: обещали одно, а дали взамен совсем другое. Есть чувство, что выражая недовольство, он как бы «в своём праве», он может себе позволить что-то от властей требовать. У никогда не верившего режиму оппозиционера ничего этого нет. Его страх ничем не разбавлен.
Разворачивая репрессии, власти запугивают одну группу общества, теряя при этом поддержку другой — более массовой. Проблема однако не только в количественных показателях. Запуганные — это очень некачественная социальная база. Даже если они начинают «искренне» принимать установки властей так, как это бывает при «стокгольмском синдроме», они в любом случае остаются сломанными безвольными людьми. При малейших трудностях они гнутся, посмотрите на Красовского.
Опираясь на такой фундамент, устойчивой политической конструкции ты не построишь. Это будет времянка.
* Политолог признан Минюстом РФ иностранным агентом